Face of Russia Лицо России

Людям о людях

Александра

— Здравствуйте! Меня зовут Александра, я художник-реставратор Государственного исторического музея.

— Вот это да! Какая редкая и удивительная профессия!

— Да, это так. Нас [реставраторов] вообще очень мало. Ну при каждом музее есть свои реставраторы. В Государственном историческом музее нас около 50 человек.

— А как становятся реставраторами? Где этому учат?

— И у нас не так много учебных заведений, которые готовят реставраторов. Чаще всего это реставрация масляной живописи, фрески, монументальной и так далее. Я заканчивала Строгановскую академию , реставрацию художественного металла.  По образованию получается я и ювелир, и реставратор. Так как у нас практика во время обучения на базе Исторического музея, со второго курса и до получения диплома бакалавра или магистратуры, мы проходили практику с памятниками. Так получилось, что там я и осталась работать.  Но теперь я реставратор художественной кости.

— Разве у нас в Историческом музее представлено много кости?

— Ну, Исторический музей — самый большой музей, где очень много экспонатов, там очень много кости. В постоянной экспозиции ее действительно мало представлено, но также есть запасники,  где очень много предметов, связанных и с костюмами, и с мебелью, предметы быта, смешные затейливые вещички связаны с костью.

— Всегда было интересно, зачем музею запасники? Почему не выставить, все что есть, это же интересно, это же наше наследие!

— Ну в музее периодически делают выставки массовые под какую-то тему, период, персоналии и подбирают непосредственно предметы. Поскольку предметов очень много, а выставочного пространства очень мало, выставляют довольно значимое, но не менее значимое находится и в запасниках. На все просто нет места.

— А с другими музеями поделиться?

— У каждого свое!

— В детстве у вас были какие-то предпосылки, что вы будете заниматься тем, чем занимаетесь сейчас?

— Я вообще не представляла, что обучение будет связано с ювелирной техникой, но я всегда рисовала, заканчивала художественную школу. А потом можно сказать хобби переросло в профессию. Думаю, не все могут быть реставраторами. Мне кажется, реставратор — это состояние души, потому что очень монотонные, нудные бывают процессы, и не каждый сможет с этим справиться.

— А как проходило обучение? Вы на лекции сидели и буквально за станком выделывали ювелирные изделия?

— Да, начиная с первого курса, у нас шла резьба по кокосу. Мы берем полностью кокос, обрабатываем его, мякоть убираем, зачищаем, и специальными инструментами вырезаем. Также с ювелирными изделиями. То есть мы постепенно каждый год усложняли и осваивали ювелирные техники. Все начиналось с литья: мы делали восковые модели, также работали с эмалями, и финифть у нас была, ткань, филигрань, объемные предметы. Часто мы брали как образец какой-нибудь памятник исторического музея, и копировали, но переделывали под себя: увеличивали или уменьшали размер.

— Вот вы сделали работу, вы ее сдаете или она остается с вами?

— Нет, с нами, увы, ничего не остается, поскольку академия предоставляет материалы, считается, что это их собственность. Мы просто учимся.

— А они могут это продать и заработать деньги на покупку дальнейшего оборудования?

— Нет, это остается у нас, как свой мини-фонд.

— С вами училось больше мальчиков или девочек?

— У нас вообще девичье царство, как ни странно. На реставрацию больше девочки идут. Наверное потому что это красиво: ювелирка, все миниатюрное. У нас есть кафедра транспортного дизайна, туда мальчики идут. Дизайн машин, скульптуры и т.д.

— А вы можете заниматься реставрацией скульптуры или этим занимаются люди, которые ближе к этому?

— У каждого своя специальность и специфика работы, так что все всем подряд не занимаются. У каждого есть свои секреты.

— Что вам доверили, когда вы только пришли на работу в Государственный исторический музей?

— (улыбается) После того, как у меня был грандиозный диплом, мне ли что-то очень маленькое, это были игольники костяные. Небольшой футляр, сантиметров 8, с крышечкой. Реставрировала его. Там ничего сложного не было, просто загрязнение. Предмет все таки лежит долго и, естественно, на него оседает пыль. Было несколько трещин, которые могут появится на кости просто со временем, не то что ее там уронили или еще что-то. От хранения еще очень много зависит. Если перепады температуры резкие или влажность, это же органика все, поэтому материал живой. Он может и растрескаться , и усохнуть, и увеличится, в общем с ним может произойти все, что угодно.

— Поделитесь секретом, что делать, если треснула кость?

— Прежде всего надо делать все, чтобы этого не произошло (говорит со всей серьезностью). Смотря как она еще трескается: можно сразу увидеть, что там мелкая трещина, которую можно укрепить поверхностно, положить сверху определенный клей, она зафиксируется, и дальше продвигаться не будет. А если это уже произошло, то все, можно сказать расщелина. Конечно никто не даст памятники размачивать — кость можно размачивать, но это длительное время до полугода, в итоге она, конечно, может сростись, но вероятность маленькая, потому что напряжение в материале растет, и она треснет с другой стороны. С принципом: «Не навреди музейным памятникам», — мы просто заполняем эту трещину специальным составом, который не дает расходиться дальше. Визуально это не бросается в глаза. И, кстати, все что вносит реставратор в памятник, все это обратимый материал. В любое время этом можно все снять .

— Технологии! Вы это проходили в институте или этим занимаются отдельные люди?

— Нам помогают химики. В каждом музее должен быть свой химический отдел, потому что очень часто бывает, что ты [реставратор] не знаешь. Допустим, давным-давно появился предмет в музее либо уже с увечьями и повреждениями пришел уже в музей, либо над ним работали реставраторы и внесли какую-то свою работу, и потом, когда приходит опять к нам предмет неясно, это следы реставрации, которые надо обновить или этот предмет с этим жил. Тогда на подмогу к нам приходят химики, они берут пробы образцов, делают анализ и уже понятно, как работать.

— Вы один из тех немногих людей, которые не работают с компьютером?

— Нет, ну все равно какая-то база, как и в любой работе электронная есть, куда ты все заносишь, все равно есть специальная программа, которая не контролирует твою работу, но ты должен обязательно ввести туда, что ты сделал с памятником. В музее есть своя база памятников, где ты можешь посмотреть год поступления. Условно, как библиотека. Также и реставратор вносит туда свою работу, что он сделал, как он его очистил, что с ним произошло, что в итоге получилось. История болезни, можно сказать.

— Как вы выбираете, что отреставрировать?

— У нас постоянно проходит обход экспозиции. Есть хранители, у которых огромные фонды. Есть главный и маленькие, у которых свой фонд, которые знают его гораздо лучше. Когда он замечает, что что-то надо отреставрировать, он уже обращается к нам.

— То есть, есть возможность выбора, с чем вы хотите работать или нет?

— Да.

— А вы за какие вещи больше любите браться?

— Предметы очень интересные, нет такого, что буду реставрировать только шкатулки и все. Все предметы интересны: шкатулки, веера, оружие парадное, наборы для шитья…

— Я правильно понимаю, что такие шкатулки могут содержать украшения из достаточно дорогих камней?

— Камни, как правило, не реставрируют.

— Человек, который работает на ювелирном заводе, каждый вечер проходит обыск. У вас есть такое?

— Нет!

— А бывало, что что-то пропадало?

— Нет.

— В плане оценивания, вы реставрируете предмет, вы понимаете, сколько он может стоить?

— Нет, мы работаем в музеях, запасники наши, что думать о стоимости? Нам это не надо.

— А если реставратор повредит предмет?

— Такого не бывает, и быть не может, потому что ты очень долго изучаешь предмет, прежде чем начать с ним работать. Для этого химики нужны, ты не один принимаешь то или иное решение. Не бывает, что ты мазнул, и все исчезло в один момент.

— Расскажите, как выглядит ваш рабочий день?

— Мы приходим к девяти, все памятники у нас уже стоят. Ты берешь вещь, которую тебе надо сегодня отреставрировать. Идешь с ней, очищаешь ее. Либо тебе нужна консультация с хранителями, химиками… Жизнь кипит! Если нужно посмотреть аналоги, то идешь в отдельную библиотеку для работников. Реставрируешь, очищаешь, делаешь там, если надо какие-то недостающие фрагменты, это все тихо, спокойно, без всякой спешки. В 17:45 мы заканчиваем. У нас конечно есть план работы, но бывает начинаешь реставрировать, а там открывается такое, что думаешь: «Надо еще посидеть!».

— Сколько вещей вы должны сделать в месяц или квартал?

— Около 10-ти вещей в квартал. Каждая вещь — где-то рабочая неделя. Ну еще мы должны прокомментировать вещь: в каком виде она пришла, и в каком виде она от нас уходит.

— А вы можете взять и передумать, отдать предмет более опытному работнику?

— Нет, если взялись, то делаем сами. Вещь числится уже на тебе, и ты не можешь ничего с этим сделать. Либо ты, либо никто.

— Какие предметы чаще всего нуждаются в реставрации?

— Чаще всего это поверхностные загрязнения, ну бывает, что где-то сколы, пластинки или детали не хватает. Также предметы идут сопутствующими материалами, как бумага, ткань. Если это не очень сложное, например обеспылить, то это мы можем сделать и сами, а если более сложное, то это передается в другой отдел и там реставрируется. Ткани, бумага смотря что.

— Вам самой нравится то, чем вы занимаетесь?

— Конечно.

— Как думаете, какие возможности роста и развития есть в вашей профессии?

— Можно подумать, что мы музейные мышки, сидим, реставрируем, трем одно и тоже место, пока оно не станет чистым. На самом деле это не так. У нас очень много научной деятельности, мы можем писать статьи, участвовать в научных конференциях. Есть международные конференции для реставраторов, где реставраторы со всего мира встречаются, обмениваются опытом. Мини-презентации какого-то интересного памятника, рассказывают, что за предмет, как шла работа, и что в итоге получилось. У нас сказка одна и та же: что было, что сделали, что получилось. Но это достаточно любопытно бывает послушать, как другие работают. Как и в любой профессии,  ты если крутишься-вертишься, то у тебя, что-то хоть получается.

— А сколько получают реставраторы?

— Бюджетные учреждения не зарабатывают много, поэтому средняя зарплата в Москве, не больше. Все зависит от опыта. Каждый реставратор должен быть аккредитован. После государственной аккредитации тебе присуждается какая-то степень, плюс оклад зависит от опыта, стажа работы. Зарплата плавает от 15 до 70 тысяч рублей в месяц.

— У вас есть какая-нибудь особенная мечта отреставрировать что-нибудь?

— Очень красивые есть кубки. Наутилус. Это чаша, но у него стенки очень тонкие, почти как папирусная бумага, и он обрамлен металлом, то есть это ножка, может быть крышка. Он невероятной красоты. Вообще наутилус — это моллюск, который живет на глубине морей. Как раз когда началось открывание новых земель, этот материал использовали, так же как и кокосы. Там и резьба и драпировка, чтобы контрастировали эти линии.  Очень красивый эффект, плюс еще это все перламутровое. И такие памятники тоже есть в историческом музее, и не один.

— А тонкие стенки от обработки или они сами по себе такие?

— От обработки, потому что верхний слой наутилуса приятно молочного цвета, но когда закручиваются, часто бывает цвета как зебра, только не просто черная, а красненькая или оранжевенькая. Чтобы до этой перламутровой части надо весь этот верх спилить. Это зависит конечно от возраста наутилуса, но после того как чистят, спиливают естественно ничего от этого не остается. Потом внутреннюю часть закрывают либо бумагой, либо металлом, чтобы не разбить.

— Какой предмет, что вы реставрировали, вам больше всего запомнился?

— Они все по-своему интересны. Мне кажется, это очень романтичная профессия, потому что каждый памятник со своей историей, со своей эпохой, что с ним могло произойти, для чего его использовали, почему он собственно попал в музей. Они все интересные, нет такого, что только этот я буду помнить и все. Бывают очень крупные памятники, но они скорее объемом своим поражают.

— Что вам больше всего нравится в своей работе и что вы считаете своей миссией?

— Мне вообще кажется, что профессию художника-реставратора, можно расценивать, как доктора, потому что все равно задача у нас примерно одна: «не навредить и сохранить, продлить жизнь». Здесь тоже самое, к тебе  приходит можно сказать пациент, который не может ничего тебе сказать, он лежит и все. Ты смотришь, с чем он к тебе пришел, что мы можем с ним сделать, и как его вообще сохранить. Миссия – излечить все памятники, которые будут попадаться в руки.

Поделись интервью

Next Post

© 2019 Face of Russia Лицо России

Theme by Anders Norén